Если бы таким резюме Хаббардова подхода все исчерпывалось, то можно было бы довольствоваться констатацией, что дианетика является более или менее забавной главой в эпопее об американизации психоанализа. В ней рассказывается, как сторонники психологии «Я» возместили потери за счет психологии бессознательного – или как здоровая душа эзотерического Западного побережья одержала победу над болезненной психикой Восточного побережья. Однако на самом деле эпизод с дианетикой/саентологией включен в более широкий духовно-исторический поток, который я бы назвал техно-гностическим поворотом в западной психологии. Для него характерна принципиально новая, проникающая вплоть до самых последних элементов технологическая деформация арсенала духовных и душевных традиций. Деформирующая энергия исходит из события в истории техники, которое следует признать самым глубоким переломом со времени победы консонантно–вокалического письма около 700 года до н.э.: речь идет о компьютерной культуре. Ее развитие в середине XX века вынуждает пересмотреть классическое различие между духом и телом, поскольку создание компьютеров, или «машин разума», демонстрирует, что значительная часть феноменов, приписывавшихся до тех пор духовной и душевной стороне бытия, на самом деле относится к материально-механической стороне. Рефлексия является свойством материи, а не привилегией человеческого интеллекта. Передел мира под давлением нового кибернетического центра определяет с тех пор драму современного мышления. В этом процессе становится очевидным, почему рушатся идолы. Философия кибернетики позволяет сформулировать общую теорию сумерек богов.
Феномен Хаббарда однозначно относится к тем турбулентностям, которые были вызваны вторжением кибернетики в области классической метафизики. Будучи современником первого поколения кибернетиков и автором научно-фантастических романов (знатоки жанра отдают им должное), он рано имел привилегированный доступ к новому миру внутренних технологий. Не следует делать ложный вывод и видеть в «предыдущей жизни» Хаббарда в сфере научной фантастики некий изъян. Готхард Гюнтер, до сих пор самый значительный философский интерпретатор компьютера как явления, с вескими аргументами выступает за то, чтобы рассматривать жанр научно-фантастического романа как лабораторию философии технической эпохи – тезис, который кажется вполне легитимным, если взглянуть на творчество таких авторов, как Станислав Лем и Айзек Азимов, чтобы назвать только самых выдающихся.
Все указывает на то, что романист Хаббард никогда не менял жанр, а лишь расширял его. Его первый шаг за пределы научной фантастики с максимальной логичностью привел его к дианетике, которая по своему когнитивному статусу представляет собой не что иное, как психологическую фантастику. С этим легко увязывается факт, о котором сообщают близкие Хаббарда, что 500-страничную книгу «Дианетика» он написал в Бэй Хеде (Нью-Джерси) всего за один месяц – и исключительно «из головы», off the top of his head, без какой-либо опоры на научные исследования. Экспериментальная база из «сотен клинических случаев», на которую он ссылается, сама является частью вымысла. Это наблюдение ретроспективно проливает свет на системы Фрейда и К. Г. Юнга. Как только становятся ясными очертания схемы психологической фантастики, ее черты можно распознать и в альтернативных версиях.
В нашем контексте особенно информативен второй шаг Хаббарда: тот ход, с помощью которого психологическая фантастика дианетики надстраивается до религиозной фантастики саентологии. Наблюдающий за этим переходом становится свидетелем дебюта религии в техническую эпоху 4. Когда Хаббард благодаря успеху своей книги «Дианетика. Современная наука душевного здоровья» получил подтверждение от реального мира, что прикладная фантастика «работает», его амбиции больше ничего не сдерживало. С тем же энтузиазмом, с которым ему удалось первое преодоление границ научной фантастики, он осуществил и второе, после психотерапевтического фронта открыв религиозный. Отзывы из реального мира показали, что и это «работает» – религиозная фантастика в кратчайшие сроки материализовалась и приняла форму реально существующей «церкви». Здесь явно имел место элемент бегства вперед, поскольку Хаббард, после огромного успеха своей книги по самопомощи, должен был опасаться реакции организованного медицинского сообщества. Ввиду категоричности, с которой профессиональный цех отрицал какую бы то ни было эффективность его «магических» методов и обвинял его в безответственном обращении с надеждами страдающих, в том числе многих неизлечимо больных, напрашивалось решение уйти в неподсудность религиозной сферы. Кстати, во внутреннем кругу тогдашних устроителей никто не скрывал, что церковная маскировка нового анти-профессионального метода лечения была способом ввести в заблуждение налоговую полицию.
Выстраивая после 1954 года Church of Scientology, Хаббард использовал стратегии религии по форме: он снабдил мирское содержание дианетики, а позже и содержание книг Хаббарда, речей Хаббарда, консультационных техник Хаббарда и т. д. сакрально-техническим аппаратом, свойственным религии. В его основе – всеобъемлющий культ основоположника: прославление мастера как пробудителя человечества пронизывает всю медийную сферу саентологии. Она представляет собой одну из самых насыщенных систем самовосхваления в новейшей духовной истории – в ней, как на космической станции, система сама возвращает в оборот свои режимные параметры. В дополнение к этому добавилась воинственная пропаганда срочности – стратегическая версия апокалиптики: она объясняла клиентам неизбежность выбора между саентологией и самоубийством. Таким образом, было обеспечено полное погружение в тематический парк Хаббарда. Кроме того, секта создала бесчисленное количество внутренних функциональных ролей: «одиторов», «регистраторов», «администраторов по этике», а также множество новых важных должностей для исполнения надзорных и контрольных функций (изобретательные копии церковной иерархии), плюс семинары, бизнес-центры, клиники и даже вузы, в которых можно было получить неортодоксальные академические степени, в том числе доктора теологии. Нельзя сказать, что в этом дальновидном предприятии не позаботились о новых важных людях и тех, кто хотел бы к ним присоединиться. Для внутреннего общения был введен инсайдерский язык, благодаря которому пропасть между посвященными и непосвященными достигла желаемой глубины. Система взаимного контроля придала процессам стабильность; дискретный надзор за членами с целью раннего выявления скептицизма довершал набор мер по копированию церкви. Оригинальным было не в последнюю очередь и конструирование саентологической общины: предполагается, что с каждым новым верующим обретается новый клиент – как тут не вспомнить католическую торговлю индульгенциями в XVI веке и не увидеть столь же тесную и элегантную связь между спасением и денежными сделками.