Что именно де Кубертен ожидал от эффективной новой «религии», следует из мемуарной записи о посещении фестиваля в Байройте. В ней он проводит параллели между, казалось бы, не связанными между собой сферами:
«Музыка и спорт всегда были для меня самыми совершенными «изоляторами», самыми плодотворными средствами для размышлений и созерцания, а также мощными стимулами выносливости и «массажа силы воли». Одним словом: после трудностей и опасностей оказывается, что все непосредственные заботы рассеялись».
Используя примечательное слово «изолятор», де Кубертен указывает на способность «религии» разделять реальность на обычные и необычные ситуации. Где спорт и музыка, там для него и религия – при условии, что в наличие их характерная черта: способность разрушать повседневную рутину и избавлять от забот. Если развить образ «изолятора» дальше, получится следующее утверждение: религиозным является то, что вызывает неординарное состояние. Для де Кубертена религия – это создание другого состояния спортивными средствами, именно здесь начинается один из путей, ведущих к культуре празднеств. Как и положено при пограничных состояниях, их одновременно нужно и вызывать, и контролировать – и то и другое было бы задачей до конца оформившейся атлетической религии. Атлетические упражнения подготавливают неординарное состояние в соревнованиях, а стадионный культ направляет бурлящие эмоции в предписанные русла. В «изоляторе» Байройта де Кубертен окончательно понял, почему только новая религия сможет соответствовать его намерениям. Как и Рихард Вагнер, он хотел вырвать людей на несколько несоизмеримых мгновений из их обычной жизни, чтобы затем преображенными, возвышенными и очищенными отпустить обратно в мир. В эзотерической атмосфере Вагнеровского фестиваля де Кубертен обнаружил подтверждение своей основной позиции. Как в Байройте нашла себе пристанище самая радикальная форма религии искусства, так же и в олимпизме должна была обрести кров аналогичная форма религии спорта. Подобно Мальро XIX века, де Кубертен проповедовал, что XX век будет веком олимпийским или его не будет вообще.
На этом фоне можно понять, в каком смысле история успеха олимпийской идеи одновременно означала историю неудачи первоначальных замыслов де Кубертена. Триумф олимпизма можно интерпретировать по-разному – в любом случае, он породил всё что угодно, только не триединство спорта, религии и искусства, которое де Кубертен хотел перенести из античности в современность. Провал его как основателя религии можно легко объяснить: он положил начало системе упражнений и дисциплин, которая была как будто специально придумана для того, чтобы опровергнуть существование «религии» как самостоятельной категории человеческой деятельности и опыта. То, что действительно стало реальностью, постепенно приобретая все более весомое постоянство, была организация, предназначенная для стимулирования, направления, поддержки и регулирования в первую очередь тимотической энергии (гордость и амбициозность), а во вторую очередь эротической энергии ненасытимости, энергии либидо. Первая устанавливалась не только у одних спортсменов, но и у новонабранных функционеров, без которых новый культ не был бы реализуем. Для них, незаменимых паразитов спорта, наступил золотой век, потому что олимпийское движение спонтанно учло самый важный из всех секретов организации: создать как можно больше должностей и почетных постов, чтобы гарантировать благородному делу тимотическую мобилизацию и прагматическую верность ее членов. Де Кубертен, который любил вращаться в кругах старой аристократии, тем не менее понимал, что наступившая современность – это эпоха новых богачей и новой знати. Особенно для последних его движение предоставляло идеальное поле деятельности. Помимо политико-амбициозных стимулов, не были забыты и корыстолюбивые поощрения – для многих олимпизм создал задел для целого состояния, причем иной раз только благодаря тому, что взносы от городов-претендентов поступали прямо на счета членов МОК. Прагматичным руслом для обоих видов стимуляции были клубы, естественные матрицы спортивных упражнений и альянсов между тренерами и спортсменами. Их максимально эффектная инсценировка осуществлялась на самих турнирах. Условия для такого порядка дисциплин явно назрели. Если время принадлежит конкурентной экономике, то соревновательный спорт есть сам дух времени.
Общий результат усилий де Кубертена содержал максимум иронии: как основатель религии он потерпел неудачу, потому что как инициатор движения тренировок и соревнований превзошел все мыслимые ожидания. Инициатор Игр упустил из виду то, что для функционеров следующего поколения стало альфой и омегой всех дальнейших предприятий: совершенно очевидный факт, что олимпийская идея сможет выжить только как светский культ без всякой серьезной надстройки. То немногое, что нужно было сохранить для соблюдения формы – пафос корректности, праздник молодости и интернационализм, – можно было собрать воедино и без особого подъема духа. От благородного пацифизма де Кубертена у его прагматичных наследников часто оставалось не более чем лукавая усмешка. Игры должны были интегрироваться в буйно цветущую массовую культуру и с каждым новым повторением еще решительнее превращаться в профанную зрелищную машину. Ни в коем случае в них не должно было быть ничего высокопарного – и тем более никакого «католического» уклона теологии предложения, характерного для подхода де Кубертена. Там, где пафос было невозможно полностью избежать, как в обязательной церемонии открытия, он ограничивался торжественным входом спортсменов, гимном, пламенем и призывом к молодежи всего мира. На послевоенных играх в Антверпене в 1920 году впервые была проведена специальная торжественная месса в соборе, с моментом благоговейного трепета, когда зачитывались имена олимпийцев, погибших на войне. Стать «языческой» формой религии предложения сверху у олимпийской идеи никогда не было шансов. Развенчанная до уровня встречи спортсменов высших достижений, она стала неодолимой точкой притяжения масс.
Прагматический поворот даже не требовал от его участников предавать идею де Кубертена. Достаточно было просто не понимать возвышенных целей пожилого господина. Уже очень скоро никто не знал, что значила его мечта о религиозном синтезе эллинизма и современности. Не будет преувеличением утверждать, что олимпийская идея победила, потому что ее сторонники на всех уровнях, от членов правления МОК до местных клубов, в кратчайшие сроки забыли и думать о ней – даже когда на церемонии награждения победителей текли слезы. Доблестный Вилли Дауме, имевший в качестве многолетнего председателя Немецкого национального олимпийского комитета доступ к первоисточникам, относительно идеальных мотивов олимпийского дела только качал головой. По поводу «религии атлета» он замечает в безупречном стиле чиновника: «Здесь имеет место своего рода путаница».