Тем не менее, после Ницше Барта следует считать важнейшим из младших «наблюдателей» вертикальности. Ему удалось по-новому представить христианское учение, исходя из абсолютного приоритета Бога на самопрезентацию. Отсюда и положение человека можно понять только с самой крутой вертикали: истинный Бог – это тот, кто взваливает на человека беспрекословное бремя, в то время как дьявол забирает его таким, какой он есть. В то же время, противопоставляя не-религию христианство другим «религиям», Барт не отрицал сам факт их существования. Он лишь упустил из виду, что эти его так называемые «религии» настолько же не являются таковыми, как и христианская модель. Христианские или нехристианские – все они и материально, и формально представляют собой не что иное, как комплексы внутренних и внешних действий, символические системы упражнений и протоколы по взаимодействию с высшими стрессорами и «трансцендентными» силами – одним словом, антропотехники в имплицитном режиме. Это образования, которым по чисто прагматическим причинам – сначала из соображений сообразности римского и христианским, а позже в результате протестантской конфессиональной полемики и просветительской систематизации – было присвоено имя religio, целое тысячелетие сопутствовавшее латинской культуре, со столь же навязчивой, сколь и произвольной отсылкой к языку и культовым играм римского государственного ханжества. Что religio (буквально «усердие») означало для римлян до того, как Аврелий Августин сорвал у них это слово с языка, чтобы говорить о vera religio подлинной религии, лучше всего можно понять по одной детали: некоторые из важнейших римских легионов имели право носить почетный титул pia fidelis «верный и преданный», по образцу Легиона III Августа, базировавшегося в Северной Африке, который просуществовал с середины I века до нашей эры до IV века нашей эры, а также I Вспомогательного легиона, дислоцированного в Майнце, а позднее в Паннонии, который действовал со времен Нерона до середины V века. Благодаря христианским сдвигам смысла, благочестивые преданные Цезаря превратились в легионеров Христа, которых во французском языке до сих пор называют les fidèles верноподданные.
При размышлении о новом олимпизме Пьера де Кубертена и Церкви саентологии Рона Хаббарда напрашивается несколько вопросов: что такое религия вообще, если ее может создать сосед по дому? В чем ее значение, если педагог-грекофил, восторгавшийся мужскими телами в поединке, и обаятельный умник, ранее известный прежде всего как автор заурядных космических детективов, на полном серьезе жили в убеждении, что на наших глазах создали такую религию? Не состоит ли тогда самый надежный способ разоблачить все «религии» в том, чтобы самому основать какую-нибудь? Что мы узнаем о «религии» в целом, если изучим схемы новоучрежденных культов и понаблюдаем за их функционированием в долгосрочной перспективе? Эти вопросы, конечно, возникают не только в отношении двух приведенных здесь примеров. Они на том же основании могут быть отнесены к любому из множества более поздних религиозных экспериментов, ставших популярными после Французской революции – от культа Верховного Существа 1793 года через сен-симонизм, социологическую религию Огюста Конта, мормонизм, теософию, антропософию, вплоть до неоиндуистских культовых поделок и многообразных сетей психотехнических сект, которые сегодня охватывают весь земной шар. Все эти предприятия возникли уже под пристальным оком Просвещения и могли бы быть изучены in vivo и in vitro, если бы к ним проявился соответствующий интерес с применением подходящей оптики и методов.
Что касается нео-олимпизма де Кубертена, то его история рассказывалась слишком часто – в последний раз по случаю столетнего юбилея современных Олимпийских игр в 1996 году –, так что нет нужды здесь выходить за рамки самого элементарного. Также вдоволь отдали должное трем источникам и трем составным частям спортивно-религиозной системы Кубертена: они обнаруживаются в философско-гимнастических идеях Джона Рёскина о так называемой эвритмии, в неоэллинистических Олимпийских играх доктора Брукса в английском Шропшире (которые проводились с середины XIX века) и в Байрейтском фестивале Рихарда Вагнера, где со всей членораздельностью был выражен архетип современного элитарного-коммунитарного культа духовного подъема – «в шести тысячах футах по ту сторону» от промышленных будней и классовых противоречий. Кроме того, было отмечено вдохновляющее воздействие Всемирной выставки 1889 года в Париже, чтобы объяснить перекинувшийся импульс тотализации. В этом свете олимпизм предстает назревшей глобализацией спорта в действии.
Уже на знаменитом конгрессе в Сорбонне с целью «Восстановления Олимпийских игр» в 1894 году были собраны все ингредиенты – обогащенные собственными социально-терапевтическими и педагогическими мотивами де Кубертена – для эффективной смеси. Де Кубертен в своих мемуарах рассказывает, как на открытии заседания в Сорбонне 16 июня перед двумя тысячами «очарованных слушателей» прозвучал «Гимн Аполлону» для хора, арфы, флейты и 2 бас-кларнетов (опус 64), написанный Габриелем Форе специально для этого случая по мотивам надписи, недавно найденной в афинском святилище в Дельфах:
«Распространялось некое постепенное возбуждение, как будто древняя эвритмия проступала сквозь вечность. Так в открытое пространство вступил эллинизм».
В то же время конгресс в Париже определил основные характеристики Игр и организации, которая их проводит: четырехлетний цикл, который, как новый религиозный календарь, должен был структурировать время на все будущие времена; просвещенную диктатуру президентства в МОК, позже закрепленную избранием де Кубертена пожизненным президентом; модернизм в определении спорта; равенство видов спорта; исключение детей; принцип циркуляции игр; любительский характер (который, однако, оставался спорным и был приостановлен в 1976 году); интернационализм и принцип pax olympica. Кроме того, Афины были выбраны местом проведения первых Игр, а Париж – вторых, чтобы должным образом отметить места зарождения и возрождения Игр. Никто не мог предположить, что в истории олимпизма Парижские Игры в 1900 году окажутся полным провалом: на фоне проходившей в то же время Всемирной выставки они прошли незаметно. Из этого на будущее был извлечен урок: проведение одновременно двух мировых праздников контрпродуктивно.