Пришло время из имеющихся данных сделать выводы с целью нового, антропотехнического описания религиозных, этических и аскето-артистических феноменов. Поэтому я снова обращаюсь к двум основным тенденциям в истории упражнений и менталитета прошлого века: к появлению нео-атлетического синдрома около 1900 года и к взрывному росту самодеятельного мистицизма, независимо от того, проявлялся ли он в частной жизни или в сетевой деятельности психотехнических сект. Исходя из этих двух явлений можно уточнить тезис о призрачной природе «возвращения религии». Сначала я покажу на примере нового олимпийского движения, инициированного Пьером де Кубертеном, каким образом предприятие, основанное как культовая религия, вышло за рамки своего религиозного замысла и превратилось в самую всеобъемлющую форму организации человеческих усилий и упражнений, которые за исключением трудового и военного поприща когда-либо наблюдались – даже все паломничества средневековья и эксцессы испанской монашеской культуры XVII века (когда значительная часть населения устремлялась в монастыри, чтобы по всем правилам искусства отказаться от собственного Я) по сравнению с размахом новоолимпийского спортивного культа носят лишь эпизодический характер. Затем, на примере основанной писателем-фантастом Лафайетом Рон Хаббардом Церкви саентологии, я рассмотрю вопрос, какой урок можно вынести из того, как некая фирма смогла превратиться из пропагандиста давно известных методов самовнушения в глобальный психогогический концерн с претензией на религию.
Заранее сообщу свои выводы: судьбы олимпизма и деятельность саентологической «церкви» показывают, что «религия» в том смысле, в каком ее понимают те, кто эксплуатирует это понятие, не существует и никогда не существовала. И де Кубертен, и Хаббард поддались иллюзии модерна, изучение которой дает представление о конструировании и устройстве «религии» в целом. Оба хотели основать или создать то, чего не может быть, и, следовательно, однажды «основанное», оно с необходимостью оказалось чем-то совсем иным, чем по воле их создателей оно должно было быть или стать. Оба основателя оказались жертвой одного и того же заблуждения, но с противоположными знаками: реальный олимпизм сопротивлялся плану де Кубертена стать религией, в то время как движение саентологии противится тому, чтобы его рассматривали только как корпорацию психотехники, которой оно по сути является. Анализируя и ту и другую неуступчивость, я начну с прояснения того, что означает мое утверждение, что религии не существует. На самом деле мы имеем дело (исследование его масштабов еще только начинается) с более или менее неверно интерпретированными антропотехническими системами упражнений и правил самоформирования во внутреннем и внешнем поведении. Под прикрытием этих форм упражняющиеся работают над улучшением своего глобального иммунного статуса – при этом как на территории Европы, так и в Азии обращает на себя внимание парадокс, заключающийся в том, что разрушение физического иммунитета нередко рекламировалось как идеальный путь к усилению метафизического иммунитета (бессмертия) – я напомню о целенаправленных изматывающих упражнениях Франциска Ассизского, направленных на «брата осла», как святой любил называть свое тело, а также об определенных парасуицидальных практиках, печально известных в тибетском и монгольском буддизме или ламаизме.
В книге Чорана «Горькие силлогизмы» под рубрикой «Религия» обнаруживается следующая запись:
«Если бы не бдительная ирония, как легко было бы основать религию! Достаточно дать любопытствующим собраться на наши многоречивые восторги».
Эта запись, несмотря на свой современный сарказм, весьма наглядно свидетельствует о старомодном понимании феномена «религия». Своей микро-теорией о возникновении религии из столпотворения вокруг экстаза Чоран, сын православного священника, продолжает линию староевропейских теорий религии. Двумя компонентами или «сырьевыми материалами», из соединения которых производится религия, являются, таким образом, экстатическое выступление солиста и соответствующее любопытство толпы. Первый компонент, естественно, обладает преимуществом, поскольку содержит более ценный элемент. Если шире толковать замечание Чорана, то религия возникает тогда и только тогда, когда редкое (экстатическая оферта) протягивает руку частому (профанному любопытству) и позволяет собраться вокруг себя. Совершенно очевидно, что здесь Чоран, хотя и весьма огрублённо, воспроизводит убеждение классических монотеистических религий, согласно которому в конечном счете именно Бог, и только он один, провоцирует и допускает скопления людей, которые в застывшем состоянии называются церквями. Он организует это скопление, что называется, открываясь людям.