Типологически, интерпретация религиозного феномена с точки зрения экономической теории предложения соответствует католической позиции, основанной на строго иерархическом порядке проведения предложения, который ведет от Бога к людям, от священников к мирянам. Примат дающего и приоритет дара в этом мире остаются незыблемыми. Верующие здесь появляются исключительно на стороне принимающих, как голодные перед бесплатной столовой. В клерикократические времена «Слово Божье» было не только возвышенным даром, но и образцом предложения, от которого нельзя отказаться. Поэтому самые католические из католиков и сегодня настаивают на латинской мессе, поскольку она демонстрирует драгоценную сердцевину религии предложения. Вопрос не в том, поймут ли ее люди, а в том, что Бог хочет показать. Для ее последователей Наивысший максимально присутствует в тот момент, когда священник, стоя спиной к прихожанам, совершает свою латинскую мистерию; церковная латынь и есть окаменевшая форма «многоречивого восторга». Чоран довольно откровенно дает понять, что он сам часто находился в состояниях, на основании которых натуры понаивней предприняли бы шаги к созданию новой церкви.

В эпоху модерна мы вступаем, когда интерпретируем религиозный феномен с точки зрения теории спроса. Здесь, если оставаться в рамках этой метафоры, на первый план выходит скопление людей, и возникает вопрос, как лучше всего удовлетворить потребности этой толпы. Теперь уже речь идет не о том, чтобы сверху позволить частому присутствовать при явлениях редкого. Скорее дело в том, чтобы дать этим многим то, что они требуют, или то, что они будут требовать, если показать, какие претензии они имеют право предъявлять. Кто хочет, тот вправе увидеть в этом демократический поворот. А он ставит задачу рассматривать всякое скопление людей как спрос и отвечать на него подходящим предложением. Чтобы занять эту позицию, необходимо рассматривать веру как актуализацию склонности, неотделимой от человеческого существования. В остальном совершенно ясно, почему при приоритете спроса сторона предложения должна проявлять гибкость и воздерживаться от грозных реплик. 

Здесь мы выходим в область протестантских практик, для которых центральным является в конечном итоге обслуживание спроса – на справедливого Бога, на координаты при метафизической потребности или на помощника в достижении жизненного успеха. Однако это верно скорее с типологической, чем с эмпирической точки зрения, поскольку на деле ранний протестантизм, особенно в его пуританском варианте, любил апокалиптические послания, характерные скорее для тяжелых на руку религий предложения. И действительно, Реформация начиналась как восстановление предложения как теологического мотива против католической безынициативности. Теологический спрос как свою специфику она раскрыла только тогда, когда общины стали превращаться в аудиторию, проявляющую интерес к религии. Кроме того, современной протестантской теологии – вспомним Карла Барта – мы обязаны самой радикальной формулировкой принципа предложения, в связке с самой жесткой отповедью в адрес так гуманно и так недогматично растекающейся религиозности спроса, которая с XVIII века определяет общую картину. В Шлейермахере, агитаторе образованных из числа презирающих религию, Карл Барт видел образцового теолога религии спроса или, что еще хуже, религии природного дара, и встал к нему в самую решительную оппозицию1.

Это был тот самый Карл Барт, который выдвинул неслыханный по тем временам тезис, что христианство не является религией, потому что «религия – это неверие». Тут он попал в точку, но с превратным выводом и самым неподходящим из всех возможных обоснований: а именно, что «Слово Божье» вертикально сверху пропарывает ткань культурных фальсификаций, в то время как сама религия всего лишь часть обустроенной снизу системы человеческого, слишком человеческого. Этот аргумент, заостренный богословием катастрофы, вероятно, производил должное впечатление в ситуации после 1918 года, но как оценка общего положения он вводил в заблуждение – ведь новейшее время известно не тем, что Бог из вертикали открывается людям. Земля и в этом столетии подвергалась ударам метеоритов, прилетавших невесть с каких высот, но богов среди них не было. Если бы тезис Барта был верным, то он был бы вправе со всей решимостью бороться против всех естественных теологий. Он мог бы на полном основании отвергать любое выведение религии из структур сознания, равно как и любое растворение христианства в просвещенной этике. То, что его тезис был неверным, становится ясным при более тщательном изучении мотива «вертикально сверху». Из вышеизложенного мы знаем, что весь комплекс вертикальности в новейшее время претерпевает переосмысление, которое позволяет глубже понять эмерджентное появление воплотившейся невероятности – однако Барт не принял необходимого участия в ее развитии. Он поддался заблуждению, которому теологам положено поддаваться по долгу службы, а именно: параметр вертикальных напряжений без раздумий приписывать христианскому «призыву свыше».