Термин «поздний Ренессанс», которым я предложил характеризовать культ спорта – феномен, проявившийся после 1900 года и до сих пор плохо понятый, – оказывается полезным, когда речь заходит о датировке вторжения Ницше в дискурсы Просвещения в период превращения последнего в модернизм. На самом деле любая попытка понять Ницше должна начинаться с размышлений о датировке Ницше. В случае с этим мыслителем недостаточно взглянуть на даты его рождения и смерти, чтобы понять, когда он жил и мыслил. К исключительности этого автора относится среди прочего то, что его нельзя охарактеризовать как дитя своего времени. Конечно, в его творчестве легко указать на то, что было для его времени типичным. Нетрудно показать, каким образом он как художник совершает переход от романтизма, угасающего в бидермейере, к  модернизму с позднеромантическим налетом, как публицист – скачок от вагнерианства к пророческому элитаризму, как мыслитель – смену позиции от символического, позднего идеализма к перспективистскому натурализму, а обращаясь к именам: от Шопенгауэра к Дарвину.  Если бы значимым в Ницше было лишь то, что отдавало дань эпохе, то рецепция его творчества прекратилась бы самое позднее к 1914 году – тому поворотному пункту, с которого у новейшего человека появились непоправимо иные заботы; уже в 1927 году Хайдеггер возвел «иные заботы» в ранг заботы вообще, Заботы без разговоров. 

На самом же деле, импульсы Ницше только начали раскрываться в эпоху «иных забот» и конца этой работе раскрытия не наблюдается. Автор «Генеалогии морали» в философском плане является самым внимательным современником тех процессов, которые охватываются введенным выше термином «соматический или атлетический ренессанс». Для того чтобы получить адекватное представление об их направленности и динамике, неминуемо следует перечитать его сочинения об искусстве жить, причем на основании сильных реальных мотивов напрашивается вопрос об истинной датировке интеллектуального существования Ницше.

Что он сам порой ощущал себя человеком Возрождения, попавшим не в ту эпоху, ему можно поверить без дальнейших уточнений. В нашем контексте важно не чувство родственности прошедшей эпохи или ностальгия по исчезнувшему Золотому веку искусства и бесцеремонности. Гораздо более решающим является тот факт, что Ницше сам был актером реального процесса Возрождения, которое он не смог идентифицировать как таковое, вероятно, только потому, что его представление о Ренессансе еще слишком оставалось в плену истории искусства. Не случайно молодой Ницше – один из самых интенсивных читателей «Культуры Возрождения в Италии» Якоба Буркхардта (1860), шедевра, описывающего морфологию эпохи, в котором историк в одной панораме соединил временной период из нескольких столетий. Остановившись перед этой огромной картиной, реципиенту конца XIX века не оставалось ничего иного, как тосковать по прошедшим временам и мысленно помещать самого себя в подходящую часть общего полотна. Все говорит о том, что Ницше был не чужд подобных упражнений. Он мог бы, например, перенестись в военный лагерь Каструччо Кастракани, чтобы в непосредственной близости ощутить героический витализм, мог бы отправиться на прогулку по Лунготевере, исполненный мечтательного намерения стать Чезаре Борджиа от философии.