Собственной деспиритуализацией олимпийское движение XX века доказывает, каким образом «религия» может спонтанно регрессировать до формата своего реального содержания – до антропотехнического базиса, воплощенного в системе ступенчатых упражнений и диверсифицированных дисциплин, – и интегрироваться в надстройку из иерархии административных актов, рутины отношений внутри клубов и профессионализма медийных репрезентаций. От структурных характеристик развитой «религии» не остается ничего, кроме иерархии функционеров и системы практик, которые в соответствии с их светской природой называются тренировочными занятиями. У Святого Престола МОК в Лозанне нет никакой другой задачи, кроме как администрировать факт того, что Бог мертв и в Олимпии.
В этом отношении можно утверждать, что «религия атлета» является единственным событием в истории веры, развенчавшее себя своими собственными силами – только немногие интеллектуальные разновидности протестантизма в Европе и США достигли похожего результата. Как не-религия, к которой тянулось несчетное число людей, атлетический ренессанс смог распространиться на большую часть мира. В его развитии прослеживается превращение рвения в индустрию. Неудивительно, что молодая спортивная наука не проявила ни малейшего желания стать теологией этого культового движения, которое, не успев возникнуть, сразу же было сбито с толку. Но и антропологи сохраняли сдержанность, они до сих пор не интересуются ни искусственными племенами практикующих спортсменов, ни тем фактом, что с появлением спортивных функционеров возник новый подвид, заслуживающий не меньшего внимания, чем люди Ориньяка.
В XX веке нет более яркого примера уже неоднократно упомянутой тенденции к деспиритуализации аскетизма, чем олимпийское движение. Что касается противоположной тенденции, то есть светской узурпации духовного, то Церковь саентологии Рона Хаббарда, беллетриста и психолога самоподдержки, как раз и является таким примером, лишь одним из многих, но при этом исключительно информативным. В нижеследующем я хотел бы отдать дань уважения изобретателю дианетики как одному из крупных просветителей XX века, поскольку он значительно расширил наши знания о сущности религии, пусть в основном и невольно. Он заслужил свое место в пантеоне науки и техники, поскольку ему удался психотехнический эксперимент, имевший значительные общекультурные результаты. После Хаббарда раз и навсегда стало ясно: эффективнейший способ показать, что религии не существует, – самому ее создать.
Тот, кто хочет основать религию, может сделать это, исходя из двух различных допущений. Первое гласит: хоть уже и существует много религий, истинной среди них пока еще нет. Новые прозрения наконец-то делают возможным и необходимым ее создание. По этой схеме апостол Павел оторвал христианство от иудаизма, как позже Августин прервал его связь с манихейством и римским культом, а еще позже Мухаммед – связь ислама с обоими предшествующими монотеистическими культами. Аналогичным образом поступали просветители, которые начиная с XVII века стремились основать «религию разума», отделив ее от исторических религий. Такого рода инициативы ссылаются на продвинувшееся обнажение истины – она определяет содержание, для которого необходимо найти подобающую форму. Новое содержание состоит в том послании, которое, по вере основателей, несет в себе больше спасительной силы, чем известные до этого культы. Поэтому такой тип созданной религии можно назвать религией по содержанию. Ее участники, как правило, наивны (в нейтральном, безоценочном смысле этого слова). Они думают, что верят в то, во что верят. Если же они не наивны, то хотели бы таковыми быть и сожалеют о слабости своей веры. Более умные из тех, кто слаб в вере, возводят само сомнение в ранг органа веры, аскетологически по вполне понятной причине: хроническое сомнение – это самое эффективное упражнение по поддержанию того, в чем сомневаешься.
Второе допущение, на основании которого может быть создана новая религия, гласит, что существующие религии являются недостаточными, поскольку они слишком привязаны к своему содержанию, в то время как в будущем важно выдвинуть на первый план форму или «настроение» религии. При таком внимании к форме наблюдается драматическое раздвоение: либо новая религия возникает как свободно парящая мета-религия, в которой больше нет догматических оснований, но которая хотела бы добросовестно сохранять религиозное измерение «как таковое» вне всякого содержания – так ведут себя большинство современных «внеконфессионалов», которые верят, что в том, во что они не верят, все-таки что-то есть. Преимущество этой позиции заключается в том, что она снимает напряжение между знанием о спасении и секулярным знанием, то есть между теологией и этикой. Уже романтический протестантизм приблизился к саморасформированию позитивной религии в поливалентную культуру чувств, когда, например, Шлейермахер в своей второй речи «О религии» заявляет: «Религиозен не тот, кто верит в некое Священное писание, а тот, кто в нем не нуждается и, наверное, мог бы создать его сам». Или же новая религия берет на вооружение исключительно формальную сторону религии, чтобы транслировать постороннее содержание. Так было, в частности, в случае с Пьером де Кубертеном, который хотел связать спорт как содержание с формой религии – мы видели, к какому результату это привело.
Если сделать шаг дальше по пути религии по форме, то становится ясно, как ее можно использовать в качестве простого средства для недобросовестной реализации чуждых ей целей. Самым типичным примером этого являются «политические теологии», в последнее время снова привлекающие к себе пристальное внимание, в которых религия как психосоциальный инструмент используется в целях государственного успеха. Кто хочет проиллюстрировать эту позицию примерами, может вспомнить пап, которые во главе своих войск расширяли папские территории, или французских кардиналов, которые заключали союзы с мусульманами-турками, чтобы навредить христианским правителям Австрии. В прошлом и в наше время целые народы и нации выступали в обличии сообществ спасения. Как революционные движения могут стилизоваться под мессианские мотивы, с избытком иллюстрирует политическая эмпирия XX века – как будто активисты хотели уличить во лжи легкомысленный тезис Фридриха Энгельса от 1844 года: «Все возможности религии исчерпаны». Как только формально-религиозный аспект радикализируется, абстракция продвигается до того момента, когда потенциально любой контент может принять религиозный облик, если только этого пожелает оператор контента. Религия тогда предстает как риторико-ритуальный режим и как способ погружения, подходящий для любого проекта, будь то политического, художественного, промышленного, спортивного или терапевтического, в качестве средства самораспространения. Это же можно без труда перенести и обратно на старые религии содержания.