О военной муштре
Значительная побочная ветвь нового искусства в применении к человеку, которая вызывает мало интереса и еще меньше симпатии у современной публики, обнаруживается в военном деле раннего Нового времени. Как известно, солдатская подготовка восходит к ранним периодам формирования месопотамских и средиземноморских государств – знаменитая греческая фаланга и римские легионы уже рассматривались современниками как чудеса боевой выправки и преодоления психологической вероятности (то есть человеческой склонности к бегству перед лицом реальной опасности для жизни). Цицероновская увязка римского слова exercitus, армия, с ее основной функцией exercitatio, ежедневной тренировкой обращения с оружием, также никогда не была полностью забыта в Европе. Кроме того, античное предание сохранило память о том, что в бою хорошая физическая форма группы, проявляющаяся в эффективных построениях и слаженных коллективных передвижениях, намного превосходит индивидуальную форму в схватке один на один. Хотя средневековая военная система не могла игнорировать эти данные, рыцарство взяло на вооружение совершенно иную концепцию боя и победы, и только с началом Нового времени возник и новый тип ведения войны, основанный на радикальной строевой подготовке. Без этого невозможно понять управляемые "эволюции" войск на поле боя и на плацу в период между XVII веком и новшествами наполеоновской маневренной войны.
В общепринятых описаниях того, как в раннее Новое время происходит обращение к греческим и римским культурным образцам в области архитектуры, изобразительного искусства и литературы, часто упускается из виду, что почти одновременно – несколькими поколениями позже – произошло и военное "возвращение античности". В первую очередь оно было связано с деятельностью полководца Морица Оранского (при содействии Вильгельма Нассауского и Иоганна Нассауского), которая, помимо современных идей в военной науке, основывается прежде всего на возрождении интереса к античным военным писателям. Благодаря основательному знанию древних языков Мориц был в состоянии изучать в оригинале таких авторов, как Ксенофонт, Полибий и Онасандр, а также Цезаря, Ливия и Светония, и особенно тактику Элиана и византийского императора Льва VI. Из этих трудов он почерпнул точные указания для разработки отвечающего духу времени воинского устава. В частности, с целью армейской реформы в голландских войсках во время войны за независимость от Испании после 1589 года он взял на вооружение проверенные греками правила построения боевого порядка в шеренги и колонны, функционирование которых можно наблюдать на казарменном плацу еще в XX и XXI веках. В своего рода невольном платонизме греческие и римские бойцы приняли основную идею Государства, согласно которой "государство" – это ничто иное, как Великий Человек (makránthropos), а "государство" в смысле polis просто-напросто приравнивалось к дисциплинированной армии. Такие идеи соответствовали интуициям стратегов эпохи Возрождения, поскольку позволяли проецировать геометрические фигуры и однородные движения (эволюции) на большие массы "политических существ".
В согласии со старинными учебниками по тактике Мориц усвоил подчас чрезвычайно точные описания "элементарных движений" военных подразделений, которые включали в себя такие фигуры, как развороты, захождения плечом, контр-марши и другие. В них солдат формируется как латерализованный человек, который ни при каких обстоятельствах не должен путать право и лево. Кроме того, уже древние понимали важность простого и эффективного командного языка, с помощью которого можно было бы однозначно передавать войскам приказы. Вдохновленные ими, все армии зарождающихся европейских национальных государств разработали свои собственные национальные военные кодексы по образцу оранжистов, состоящие из лаконичных командных слов, которые должны были перейти в плоть и кровь у тренирующихся на плацу, чтобы в конечном итоге точно исполняться в походе. В тех разделах новых правил, которые были посвящены использованию оружия, в первую очередь тогда еще очень громоздкого огнестрельного оружия, – тема, на которую первопроходцы оранжской реформы мало что могли извлечь у древних, – мы даже находим первые декодирования сложных передвижений, эргономическая точность которых нашла продолжение в исследованиях ранней позитивистской спортивной науки XIX века и в инструкциях для рабочих конвейера в эпоху тейлоризма. В свою очередь эти исследования оставались непревзойденными вплоть до последней трети XX века, когда квантифицированная спортивная физиология и наука о тренировках сделали актуальными исследования движений с использованием методов визуализации, диаграммы для контроля метаболизма у высокоэффективных спортсменов и индивидуальные тренировочные программы по спортивным дисциплинам всех типов и любого уровня.