Исследование по антропологии упражнения не может проходить беспристрастно и непредвзято по внутренним причинам. Это происходит оттого, что любой дискурс о «человеке» рано или поздно выходит за рамки простого описания и начинает следовать нормативным целям – независимо от того, раскрываются они или нет. Никогда это не проявлялось более отчетливо, чем в эпоху раннего европейского Просвещения, когда были заложены основы антропологии как оригинальной «буржуазной науки». Тогда эта новая наука о человеке как современная парадигма философии стала выходить на первый план, оттесняя традиционные дисциплины логику, онтологию и этику. Те, кто включался в спор о человеке, делали это, чтобы – «прогрессивно» – узаконить уравнение гражданина и человека, при этом упраздняя дворян как отбившихся от человечества или наоборот возводя все человечество в дворянство, либо – «реакционно» – представляя человека как погрязшее в первородном грехе, коррумпированное и лабильное животное, которое, в его же интересах, никогда нельзя выпускать из рук его усмирителей, в терминах Средневековья: его correctores.

Непреодолимая пристрастность антропологической теории плотно вплетена в саму природу предмета исследования. Ведь как бы ни был проникнут эгалитарным пафосом общий дискурс о «человеке», – идет ли речь о реальном или прокламируемом равенстве людей перед биологическим родовым наследием или о виртуальной равноценности культур перед судом на право выживания, – этот дискурс всегда должен учитывать тот факт, что человек неотвратимо находится под вертикальными напряжениями, во все эпохи и во всех культурных пространствах. Где бы ни встречались человеческие существа, они всегда встроены в поля деятельности и статусные классы. Даже сторонний наблюдатель не может полностью уклониться от обязательности таких иерархий, как бы он ни старался взять в скобки свои племенные идолы. Совершенно очевидно существуют определенные сверх-идолы, чей авторитет простирается поверх всех культурных границ, – то есть со всей очевидностью существуют некие универсалии исполняемых ролей, статусной идентификации и высшего совершенства, от которых невозможно эмансипироваться ни у себя, ни на чужбине, не оказываясь в положении варвара.

Роковым образом термин «варвар» оказывается паролем, открывающим доступ к архивам XX века. Он обозначает ненавистника свершений, вандала, поносителя статусов, иконоборца, бунтаря, не признающего никаких рейтинговых правил и иерархий. Тот, кто хочет понять XX век, ни в коем случае не должен упускать из виду «варварский» фактор. Именно для позднего модерна было и остается характерным допускать союз варварства с успехом у широкой публики, сначала скорее в форме неуклюжего империализма, а сегодня – в образе энергичной пошлости, проникающей практически во все сферы посредством популярной культуры. Тот факт, что в Европе XX века варварская позиция некоторое время даже среди представителей высокой культуры считалась новаторской, вплоть до мессианизма невежества и даже до утопии нового начала с чистого листа незнания, иллюстрирует масштабы цивилизационного кризиса, который этот континент пережил за последние сто пятьдесят лет, включая Культурную революцию сверху вниз, которая пронизывает XX век в наших широтах и отбрасывает свою тень на век XXI.