Между тем верх взяли совершенно другие мотивационные регистры. Положение определяется усложнившимся восприятием шансов человека. Просвещение, составив представление о самом себе, выявило свои парадоксы; оно проникло туда, где вещи, по выражению известного рассказчика, «становятся сложными и печальными». От былого безоговорочного Вперед остались лишь вялые потуги. Еще немного и последние защитники надежд просветительского стиля отступят назад в деревню, словно амиши постмодернизма. Другие вечно прогрессивные следуют призывам неправительственных организаций, посвятивших себя спасению мира. Остальных же знамения времени призывают к ревизии и регрессу. Немало разочарованных современников хотели бы получить возмещение за свои убытки от производителей и распространителей их прогрессивных иллюзий, как будто идеи подлежат защите прав потребителей. Юридический архетип нашей эпохи – иск о возмещении ущерба – переносится на самые широкие сферы жизни. Разве его американские версии не научили требовать непомерных сумм в начале, чтобы в конце адвокатской баталии получить хотя бы более-менее приемлемые компенсации? Потомки перемещенных из небес совершенно открыто размышляют о щедрых репарациях; более того, они смеют мечтать об эпохальном возмещении убытков. По их мнению, экспроприация трансцендентного мира должна быть полностью аннулирована. Некоторые неорелигиозные предприниматели предпочли бы сегодня же снова запустить заброшенные метафизические цеха, как после завершения обычной рецессии.

Европейское Просвещение – кризис формы? Как минимум, эксперимент на наклонной плоскости, а в глобальной перспективе – аномалия. Социологи религии говорят напрямую: во всем мире люди веруют, что есть силы, и только у нас возвеличивается отрезвление. В самом деле, почему одни европейцы должны садиться на метафизическую диету, когда весь остальной мир невозмутимо угощается за богато накрытыми столами иллюзии?

Напомню: Маркс и Энгельс написали «Коммунистический манифест» с тем, чтобы на место сказки о призраке по имени коммунизм вышло наступательное самопродвижение реального коммунизма. Там, где раньше царил просто страх перед привидениями, должен был появиться обоснованный страх перед реальным врагом существующего. Предлагаемая вниманию книга также занимается критическим разбором сказки и заменяет ее позитивным тезисом. Ведь сказке о возвращении религии после «провала» Просвещения необходимо противопоставить более пристальный взгляд на духовные факты. Я покажу, что возврат к религии так же невозможен, как и возврат религии по той простой причине, что не существует ни «религии», ни «религий», а есть лишь неправильно понятые системы духовных упражнений, независимо от того, практикуются ли они в коллективах – традиционные церковь, ордо, умма, сангха – или персонализированно во взаимодействии со «своим собственным богом», с которым обитатели современности заключают частные страховки. Таким образом, теряет смысл и утомительное различение «истинной религии» и суеверия. Существуют лишь системы упражнений, которые в большей или меньшей степени способны распространяться и в большей или меньшей степени достойны распространения. Фальшивое противопоставление верующих и неверующих также исчезает и заменяется различием между практикующими и необученными или теми, кто обучается иначе.

Сегодня действительно что-то возвращается, – но расхожее утверждение, что возвращается именно религия, не выдерживает критического разбирательства. Речь идет не о возвращении чего-то исчезнувшего, а скорее о смещении акцентов в никогда не прерывавшемся континууме. Настоящее возвращение, заслуживающее всяческого интеллектуального внимания, имеет скорее антропологический, а не «религиозный» заряд – это, если говорить коротко, осознание иммунной конституции человеческого существа. После нескольких сотен лет экспериментирования с новыми формами жизни пришло осознание того, что люди, независимо от этнического, экономического и политического контекста их жизни, существуют не только в «материальных условиях», а по большей части в символических иммунных системах и ритуальных покровах. Именно о их ткани и пойдет речь в дальнейшем. А почему соответствующий прядильный аппарат обозначается здесь сухим термином «антропотехника», должно стать понятным по ходу изложения.