Действительно, под просветленно недобрым взглядом философа вся общественная сфера впервые предстает отчужденным миром, населенным существами, которые из-за своей ложной уверенности в предшествующем автономном бытии вещей оторваны от корней своей способности к свободе. Отчужденный человек влачит свои дни рабом в подчинении у царящего массива фактов. Независимая вещь – его господин; там, где царит вещь, – у власти смерть. Наукоучение же (вместе с его моральным дополнением: инструкцией по блаженной жизни) является той логической трубой, которая трубит к воскресению из могил объективизма. Тот, кто слышит ее и понимает, может влиться в ряды сторонников свободы. Воскреснувший субъект почувствует потребность добровольно присоединиться к битве, которую ведет мораль Нового времени и которая окончательно свергнет старый режим внутренних и внешних оков человечности, на месте которого наступит, необходимо наступит царство руководствующейся разумом свободы, которое еще никогда не было реализовано на Земле. Будущее, как его проектирует идеалист, будет моральным и разумным или его не будет вовсе. У Фихте не вызывает ни малейшего сомнения, что логико-моральное воскресение субъектов и политическая революция общества сходятся. По его убеждению, эпохе воплощенной греховности и сознательного упорствования всех заблуждающихся на своих позициях должен быть положен конец, равно как и устаревшему феодальному устройству общества, потерпевшему заслуженное поражение во время Французской революции.

Как первооткрыватель отчужденной субъективности Фихте стоит у начала эпохи грандиозных философских проектов эмансипации, с помощью которых на повестку дня была вынесена великая политика подлинности: на место отчуждения должна явиться подлинность – будь то подлинность политической общины, которая сама себя просвечивает и собой управляет, или подлинность Бога, который репродуцируется в неиссякаемых учителях и моральных старателях. Используй самого себя для создания лучшего мира – таков категорический императив идеалиста. Действительно, везде, где сохранялась надежда, что современные общества, несмотря на свои собственные систематические законы, в конце концов смогут сформировать нечто вроде разумной идентичности, Фихте всегда оказывался явным и неявным союзником. Оглядываясь назад на эпоху великой моральной политики, мы и вправду видим, как взвинченные надежды ввергали человечество в грозящий насилием цикл из энтузиазма и разочарований. Кажется, что после всего этого мы обречены не на свободу, а на прояснение наших иллюзий о масштабах мечтаний о свободе. Если наше время – справедливо или несправедливо – во многих местах описывается как эпоха постметафизического мышления, то не в последнюю очередь потому, что, памятуя о двухсотлетнем продвижении философий свободы с их героизмом, мы потеряли доверие к морально-пророческой компетенции склонных к насилию великих мыслителей. Конечно, было бы преувеличением возлагать на великих философов вину за поражения Нового времени. И тем не менее, следует проверить, насколько обоснованы подозрения в отношении института «великих», выражающиеся в тезисе: кто в техническую эпоху сеет иллюзии, тот пожинает мировые войны. Эпоха идеологий или светских религий в действительности обернулась для нас уроком протрезвления: маниакальная привилегия великой философии истории в ее желании направлять мировое движение исключительно в ориентации на разум и свободу потерпела поражение перед властью обстоятельств. Поэтому обновленная осторожность аналитиков или деконструктивистов, независимо от того, идет ли она по пути психологии или критики знака, должна сделать выводы из провала тех идеологий, которые, захватив мир своим энтузиазмом, оказались замешаны в разгромную историю современности. Этот дорого купленный скептицизм – его можно назвать постиллюзорным – вполне может быть распространен и на творчество и репутацию Фихте, поскольку именно он является подлинным автором возвышенного заблуждения, согласно которому жизнь рода человеческого продвигается вперед по твердому плану, который обязательно реализуется, потому что должен реализоваться и не реализоваться не может. То есть, сохраняющееся по сей день значение Фихте – он сам, безусловно, не побоялся бы использовать слово «бессмертие» – относится не к области исторических пророчеств. Постулируемое Фихте необходимое единство разума, нравственности и всеобщего хода вещей сегодня больше ни на кого не производит впечатления. Также бесконечно далеки мы и от идеалистического жертвенного габитуса, в котором личность исчерпывается ролью медиума для сверхличного разума. Величие Фихте открывается прежде всего тому, кому хватит терпения погрузиться в его непревзойденно ясный анализ структур субъективности. Только после Фихте вопрос о том, каково это вообще иметь свое «Я», стал провокацией сущностного мышления. Поэтому Фихте остается невольным союзником всех тех, кто даже под впечатлением прогрессирующего технологического реформирования всех понятий о мире и жизни, старается относиться небезразлично к факту, что я могу видеть в себе Я. Именно когда преодолена перенапряженность учений об автономной субъективности, особенно отчетливо высвечивается загадка самой возможности наличия Я в разрозненном мировом целом. В сиянии этой загадки навсегда сохранится частица света, исходящего от интеллекта Фихте. Согласно Фихте, Я – это действие, открывающее пути моральному учению: там, где Я ощущает себя таковым, больше невозможно быть ничтожным. Если же предположить, что Бог – бессмысленное понятие, из наличия Я, как его описывает Фихте, исходит необозримый в своих последствиях экзистенциальный импульс. К факту существования моего Я мне следует относиться с той легкостью и с той серьезностью, как если бы наличие моего Я было последним шансом для Бога.