Философия без пробуждения к ней всего человека остается бесплодным предприятием – никто из философов Нового времени, за исключением Мартина Хайдеггера, не учил этому с такой безудержностью и с такой фундаментальной глубиной, как Иоганн Готлиб Фихте.

По его мнению, никто не доберется до фокуса сущностного мышления, если в переломный момент своего преображающегося существования, не порвет со своей прежней верой в главенство вещей до него и помимо него. Ты должен изменить свою жизнь – это cantus firmus, предзаданный мотив, всего мышления в свете современной идеи свободы. Но измениться означает прежде всего перестать находить для себя оправдание в обстоятельствах. Фихте показал, что значит быть учителем идеализма в буржуазную эпоху. В его речах и сочинениях, внятно, предельно дифференцированно, с фанатической приверженностью к сильной основной идее, раскрывается новое учение о всепреобразующем достоинстве субъективности. Силой своего изложения доктрина Фихте иллюстрирует единство анализа и призыва, аргументов и инициации. Логик Фихте всегда был также и психогóгом, теоретик – всегда также агитатором и наставителем упражняющихся. Создатель наукоучения оставил потомству будоражащий импульс аргументативного пророчества и таким образом создал яркую альтернативу летаргической или чисто спортивной калькуляции наличествующих проблем, которая с XIX века неотделима от сумбурной деятельности высших учебных заведений.

Побудительность гения Фихте имеет в виду больше, чем память о национально-педагогическом бесстрашии речей к немецкой нации, которые философ с риском для жизни произносил в Берлине под пристальным взором французских оккупационных властей. В этих речах он заявил о себе как о человеке с эпохальным самосознанием, как будто знавшем, что против мирового духа верхом на коне может помочь только мировой дух, вещающий с кафедры. Если Бонапарт появился на мировой арене как основатель буржуазной империи, то Фихте противопоставил ему на арене идей основанное им духовное царство. В этой антитезе находят свое объективное обоснование некоторые клише о соперничестве между французскими материалистами и немецкими идеалистами, сохраняющиеся до сих пор. Миссия глашатая, которую Фихте сам обрел и обосновал, коренилась в принципе его философии, согласно которому овладение свободой означает никак не меньше, чем воскресение из мертвых – из тех мертвых, которыми, по мнению Фихте, мы являемся все то время, пока, ошеломленные видимостью объективного независимого бытия перед нами, живем, как идолу поклоняясь внешней реальности. В глазах разгневанного учителя свободы буржуазный мир в целом представляет собой царство мертвых: над мыслями, мотивами и делами максимального большинства простирается пелена догматического и онтологического ослепления. Того, кто живет под чарами этого смертоносного заблуждения о самом себе, по словам Фихте, легче убедить считать себя куском лавы с Луны, чем увидеть свое Я.

Настойчивое вмешательство Фихте вскрывает судьбоносную дилемму морально-критической коммуникации в современных обществах: как достичь взаимопонимания между живущими живыми и живыми мертвецами? Как не-отчужденные вообще могут связаться с отчужденными? Более того, разве живые не всегда приходят в отчаяние в виду не поддающихся на убеждения мертвых? Со времен ранней философии в Европе не было общества, которому не приходилось бы управляться с провокациями элиты истинно живых и понимающих. Гражданская война между философским духом и обычным умом является постоянной величиной в истории староевропейской мысли. Но там, где древние мудрецы безропотно смирялись перед непоправимой глупостью толпы, современные, в роли просветителей, вынуждены переходить к педагогической атаке. У Фихте фундаментализм сознательной принадлежности к живым достигает  принципиальной остроты.